дети Израиля

В 1996 году я решил уволиться с телевидения. Это был мой последний рабочий день. Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы «Дан Панорама», а в соседней комнате, кто-то мычит. 

Тут повар прерывается и кричит в стену: 
- Папа, они тебя все равно снимать не будут! Мычание прекращается.

Я спрашиваю: - А зачем ему сниматься, вашему папе? 

- Он хочет рассказать о своей жизни, - говорит повар, - Может, сделаете вид? Так, для блезиру поснимайте, чтобы у него давление не поднялось… 

- Рабочий день закончился, - отрезает мой оператор Ави и начинает собирать оборудование. (У них, на телевидении, это было железно, 7 часов работы, два обязательных перерыва, и на все «положить». Собственно, поэтому, я и увольнялся, ничего нового там уже нельзя было сделать.)

 Стало мне больно, достал я свою камеру-мартышку, и сказал сыну-повару: - Мне торопится некуда, показывайте папу. 

Заходим в полутемную комнату. На кресле качалке сидит старик и смотрит на меня круглыми глазами. 

Повар говорит: - Папа, познакомься, это самый известный режиссер. 

- Это было сразу после войны, - начинает старик, еще прежде чем я успеваю сесть… - А это увидят люди? – подозрительно кивает на камеру. 

- Обязательно, - говорю, – Это она выглядит, как мартышка. Но это профессиональная камера, дедушка. Говорите! 

- Так вот, - говорит старик, - мы ездили по Польше искали сирот. Мы постановили в нашем кибуцном движении, что должны успеть раньше религиозных. Те ведь тоже искали. Мы хотели, чтобы не заморочили они детям головы. Я-то знал, что такое религия, я жил и родился в Польше, в религиозной семье. Но вовремя одумался… Так вот, приезжаю я в один монастырь, под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему, так и так, я из Израиля, ищу детей – сирот, хотим их вернуть на нашу историческую родину. 

Он мне говорит: - садитесь, попейте нашего чая травяного. 

Сижу, пью чай, а он рассказывает: - Да, есть у нас еврейские дети… скрывать не буду… Наш монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда узнали… я боялся… но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, чтобы никто не видел. Стучат в окно. Открываю. Они заходят, с ними их сынок маленький, еле на ножках стоит. Завернутый в пуховый платок, только глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу, как мама ему личико открывает, волосики разглаживает, и целует его, целует, чувствую, как прощается. И знаю я… они не вернутся… Ну, как тут не взять?!.. Беру. 

- Спасибо вам огромное, - говорю настоятелю, - вы настоящий праведник!

А он мне говорит: - и так, бывало по 5-6 за ночь… Идут и идут. Я боюсь. Но беру. И братья в монастыре они все про это знали. И молчали. Ни один не проговорился. 

- Спасибо вам, спасибо, - повторяю, - вам и всем братьям монастыря… Спасибо, что сохранили наших детей. 

- А теперь вы приехали их забрать - он продолжает.

- Повезу их на родину - говорю. 

А он мне говорит: - а как вы их отличите, детей ваших? 

- Что значит, как отличу? – спрашиваю – У вас же списки остались?! 

- Нет – говорит, - Нет никаких списков. Мы никаких списков не составляли. А если бы их нашли, не дай Бог?! 

- Послушайте - говорю, - спасибо за спасение детей, конечно, но я без них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И все. 

- Вы что ж, насильно их заберете? 

- Почему насильно, я им все объясню… 

- Они ничего не помнят, что вы им объясните? 

- Что у них были другие родители - говорю, - что они наши дети… 

- Мы их давно уже считаем нашими детьми, - говорит. 

- Но они наши дети! 

- Докажите! – говорит. 

- Есть у наших детей - говорю, - одно отличие… 

- Это наши дети! – говорит он жестко. – Никакой проверки я делать не позволю. И встает. И я встаю. И чувствую, что за мной встает весь наш многострадальный народ. 

И говорю веско: - а ну ка, ведите меня к детям. 

- Хорошо, пойдемте, - говорит он спокойно. – Но на меня не надейтесь. Сами определите, где ваши дети. На глаз. 

И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню. И вижу я там много–много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих, разных… Время вечернее. Ложатся спать. Все дети причесаны, сыты, чистые личики, румянец на щечках… сразу видно, с любовью к ним относятся. 

Стоим мы посреди зала, и настоятель говорит мне: - Ну, как вы определите, где ваши дети, а где нет?.. 

Молчу. Не знаю, что ему ответить. 

А он мне говорит: - Если ребенок захочет, мы насильно держать не будем. Обещаю вам.

И продолжает… просит: - Родителей своих они не помнят. Вместо их родителей, - мы. Не мучайте их. Оставьте здесь. 

Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю: - как поживаешь, малыш? 

А он мне по-польски отвечает: - здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю. 

- У всех польские имена, - слышу я голос монаха. – Все говорят только по-польски. Их дом здесь.

И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не смогу. Что это насилием будет, если я буду искать их, объяснять, уговаривать… ну даже если я определю кто наши дети… они же не согласятся ехать!.. Надо оставить все, как есть, думаю, и уходить. 

Вот уже потушили свет. Вот уже все легли. Поворачиваюсь, чтобы идти… Смотрю на настоятеля. Он разводит руками. Думаю: «Ну не в тюрьме же я их оставляю, им здесь хорошо…»… 

И тут… откуда только все берется?!.. впрочем, знаю, откуда!.. Из детства… Я вдруг спрашиваю настоятеля: 

- А можно, я им только один вопрос задам?.. 

- Можно, говорит, задавайте. 

И тогда я набираю воздуха в легкие. И громко, чтобы все слышали, говорю:

- «Слушай, Израиль, Бог наш, Бог един»… 

До сих пор, мурашки по телу идут, когда это вспоминаю. Вспоминаю, как все стихло… Такая тишины наступила!.. Гробовая тишина!.. И вдруг у окна приподнялись две головки… а потом у двери еще две… и у прохода одна… Приподнялись и смотрят на меня… Смотрят и смотрят… И вижу я их глаза, - такие большущие, удивленные!... И тут спускают они ноги на пол. И вдруг начинают ко мне бежать!.. Как по команде. Со всех сторон. Стучат голыми ножками по полу, и бегут. И так, слету, втыкаются в меня. 

А я плачу, не могу сдержать слезы. Обнимаю их, заливаюсь слезами!.. И повторяю все время:

- Дети, мои дорогие, вот я приехал, ваш папа! Приехал я забрать вас домой!.. 

Смолкает старик. Вижу, как дрожит у него подбородок. 

- Не было дома, чтобы не знали мы этой молитвы… - говорит, - Утром и вечером повторяли «Слушай Израиль, Бог наш, Бог один…»… жила она в сердце… каждого. 

Снова молчит. 

Я не прекращаю съемку. Вижу, это еще не конец. И действительно… он продолжает: 

– Оглядываюсь я, - говорит он, - стоит этот мой настоятель. И так у него голова качается, как у китайского болванчика… и он тоже еле сдерживается, чтобы не завыть. И дети вдруг, вижу, разворачиваются к нему. На него смотрят, на меня оглядываются… снова на него… на меня… И вдруг начинают к нему пятиться… А я молчу. Сказал себе, что буду молчать. И все!.. Пусть сами решают. 

И тут вдруг настоятель говорит: 

- Дорогие мои дети… Как я счастлив… - говорит, - что вы возвращаетесь домой. 

Они останавливаются. Вижу, он еле выговаривает слова… 

- Все исчезнет, дети мои, - говорит, - вот увидите! Не будет религий, наций, не будет границ… Ничего... Ничего не будет разъединять нас. - Любовь только останется, - говорит. И вдруг делает к ним шаг, обнимает их… и улыбается! Улыбается!.. – Любовь, - она и есть религия, - говорит. - Вот возлюбим мы ближнего, как самого себя… не меньше - не больше, - возлюбим!.. Как самого себя!.. вот тогда и раскроется нам, что есть только Любовь. Что Он – Любовь, дети мои! Любовь!.. А мы все…– семья… Весь мир, дети мои – … большая семья!.. И замолкает… Дети стоят, молчат. Я молчу. Все мы молчим… 

- А я к вам обязательно приеду!?.. – говорит он. - Обязательно приеду, а как же!.. Вы только не забывайте нас, там, дома. 

Потом поворачивается и уходит. Спотыкается у выхода, чуть не падает… 

…Так я их и привез сюда, - говорит старик. Двенадцать мальчиков. Всех мы воспитали в нашем кибуце. Я ими очень гордился. … Трое погибли в 73-м, в войну «Судного Дня». Тяжелая была война. Йоси сгорел в танке на Синае. Арье и Хаим прямым попаданием… Еще один Яаков поженился на Хане … такая была свадьба веселая!... а через три года… в автобусе… в Иерусалиме… это был известный теракт… подорвались. Настоятель приехать не успел…

После этих слов старик замолчал. Я понял, что съемка закончена. 

…Я уехал из этого дома уже поздним вечером. Сын-повар приготовил мне такой ужин, какого я в жизни не ел. Я обещал, что смонтирую очерк и привезу им. 

Назавтра была срочная работа, я завершал свое пребывание на телевидении. Они выжимали из меня последние соки. Через неделю я решил просмотреть материал. Вытащил кассету… Пусто… Испугался. Стал вертеть туда-сюда, проверил где только можно, даже поехал к своим ребятам операторам… подумал, может у меня что-то с головой. Одни мне сказали, что забыл включить на запись. Другие, что может быть кассету заклинило. Третьи… что эту камеру «JVC» надо выкинуть… Вообщем, не снялось ничего… 

Вечером позвонил повару. Долго готовился к разговору… Он выслушал меня. Потом сказал:

- Знаете, я вам очень благодарен. 

Вот тебе раз! – думаю. А он говорит: 

- За то, что остались, выслушали его… 

А потом вдруг говорит: 

- Отец мой сейчас в больнице, похоже, что осталось ему несколько дней жизни. Но он лежит тихий, как ребенок, не стонет, не кричит, улыбается…

Прошло много лет с тех пор. Честно говоря, потом я слышал много подобных историй о том, как дети вспоминали молитву. Истории были похожи до мельчайших деталей. Я даже подумал грешным делом, что старик все это придумал… Но не давал мне покоя настоятель. 

- Идеалист, утопист, фантаст, – думал я о нем, - Куда там этому миру до любви!.. А тем более до одной семьи… Но не отпускали меня его слова. Пока я не нашел доказательства, что так все и будет. Пока не встретил Учителя.

 

Семен Винокур